Герой Шамиль Аляутдинов

Профессия Имам-хатыб Московской мемориальной мечети, бизнес-тренер

Что сделал Видеопроповеди, ­мотивационный нон-фикшн, сайт umma.ru

— Я не считаю, что «мусульманин» означает «террорист», но большинство террористов прикрываются исламом. Немусульманин не может не обратить свое внимание на это. Почему так происходит?

— Отвечу цитатой из книги Нассима Талеба «Черный лебедь»: «Многие путают утверждение «почти все террористы — мусульмане» с утверждением «почти все мусульмане — террористы». Предположим, первое — правда, и 99% террористов — мусульмане. Но это означает, что только 0,001% мусульман — террористы, поскольку мусульман в мире больше миллиарда, а террористов, допустим, десять тысяч, один на сто тысяч человек. Эта логическая ошибка заставляет вас без вашего ведома, то есть бессознательно, преувеличивать вероятность того, что случайно ­взятый мусульманин, скажем, в возрасте от 15 до 50 лет окажется террористом, примерно в пятьдесят тысяч раз». А термины «исламизм» и «исламский терроризм», появившиеся лишь лет двадцать назад, тогда как вся мусульманская культура имеет 14-вековую историю, несут в себе даже большую погрешность, ассоциативно увязывая очевидное зло и насилие с каждым, кто исповедует ислам. Вроде бы СМИ выступают против терроризма, но на деле выходит его массовая пропаганда. Уничтожили какого-нибудь террориста, и весь рунет завален рассказами о нем: где родился, где учился, что взрывал, какой большой и важный. Видит это молодой, еще до конца не определившийся россиянин и может сделать вывод, что место главного героя свободно. Убивай — и станешь знаменитым, да и в рай попадешь. Разве плохо?

— Тогда как, к примеру, надлежит относиться правоверному мусульманину к ИГИЛ?

— Ни для кого не секрет, что ИГИЛ появилось, после того как Ирак и Ливия лишились своих президентов, а Запад при этом активно финан­сировал военную оппозицию. С режимом президента Сирии Асада такой сценарий не удался, но получилось отбить у него часть территории. В итоге на тех территориях, которые оказались неподконтрольными, стали собираться преступники самых разных мастей со всего мира, они получали хорошее вооружение и лицензию на убийство. Европа под предводительством президента Франции Саркози активно выделяла сотни миллионов долларов с замороженных счетов Каддафи на финансирование оппозиции, выступившей с оружием против него. Та же самая ис­тория была с «Аль-Каидой», которая родилась на территории Афганистана во времена конфликта между США и Советским Союзом.

— Но почему мусульманские священнослужители не выступают с громкими опровержениями?

— Мусульманам и мусульманскому богословию крайне сложно противопоставлять что-либо столь хорошо информационно и финансово поддерживаемым радикалам. Например, англоязычная Би-би-си каждые 15 минут говорит о «джихаде» и об «исламском терроризме», внушая современному молодому поколению мусульман, что такой стиль жизни и является истинно исламским. На таких акцентах выросло целое поколение, живой тому пример — последний теракт во Франции, который был совершен молодыми людьми, родившимися и выросшими в этом европейском государстве. Именно информационная политика последних 20 лет убедила их в том, что насилие — это и есть ислам. На данном историческом этапе мусульманское богословие проиграло в информационном противостоянии. Будем надеять­ся, что в будущем все-таки удастся переломить ситуацию в пользу веры, добра, благочестия и созидания.

— Вы считаетесь едва ли не самым либеральным имамом Москвы; комментаторы в интернете по многим вопросам с вами не согласны. Вы, к примеру, говорите, что борода мусульманину необязательна, музыку слушать можно, а вежливо поздравить с праздником человека другой веры и культуры не грех.

— Я профессионально занимаюсь богословием более 20 лет. То, что я говорю, обосновано Кораном и Сунной. А мнения людей, строящих их на стереотипах, на обрывках знаний, полученных в интернете, либо изучающих мусульманское богословие под определенным идеологическим углом, фанатично следующих понравившемуся ­темпераменту, натуре или образу жизни, меня не интересуют. Я не политик, старающийся всем угодить, тем более когда это касается многомиллионной интернет-аудитории, а богослов, работающий ежедневно с арабскими первоисточниками. Я провожу параллели с современностью, к примеру, многие годы увлекаюсь психологией и нейробиологией. Я не загоняю своих читателей и слушателей в мирок собственных стереотипов, а делюсь с ними знаниями, предлагаю пути познания себя, мира вокруг и вечности. К тому же являюсь верующим человеком, четко понимающим, что Бог все слышит, видит и обо всем знает, и мне отвечать пред ним за правильность слов и действий в Судный день.

— Но вы часто сталкиваетесь с негативом консервативных верующих лицом к лицу?

— Лицом к лицу не сталкиваюсь. Не согласиться со мной, а тем более как-то оскорбить, осмеливаются лишь на просторах интернета, где всякий неуч может почувствовать себя всесильным, получив вместо обычных двадцати лайков все сто.

— Тут, наверное, дело в том, что ислам подразумевает практически бесконечную возможность интерпретации. А вы интерпретируете чересчур вольно.

— Не совсем. Есть основополагающие вещи, к которым относятся, например, столпы веры и религиозной практики. Среди столпов веры есть наиглавнейшее положение о том, что Бог один, и никак невозможно сформулировать мнение о том, что их два. В религиозной практике есть, например, ежедневная пятикратная молитва, и как бы кто ни старался, он не сможет доказать, что обязательных молитв в каждом дне шесть. При этом присутствует огромное пространство для научных усилий профессиональных богословов, где они могут высказывать свои мнения и интерпретации. Мнения, подходы и ин­терпретации зависят в том числе от времени, места, обстоятельств, но они должны иметь обоснование в Коране и Сунне, как минимум соответствовать их общим правилам и принципам морали, нравственности.

— Вы ведете видеоблог, посвященный исламу, на своем сайте. Кроме ваших видео на YouTube есть сотни советов мусульманам по самым, на первый взгляд, мелким поводам. Почему у верующих есть такой большой запрос на ответы на самые бытовые вопросы?

— Ислам, его правила и принципы — это повседневная жизнь, а потому и возникают вопросы. Благоразумный человек всегда старается совершенствоваться, становиться более правильным, благонравным и приносящим пользу. Коран и Сунна при верном применении их смыслов очень помогают верующему в этом.

— Статистика по количеству мусульман, ­живущих в Москве, сильно различается: офи­циальная перепись дает цифру в 300 000, имамы мечетей предпочитают говорить о 2–3 мил­лионах.

— Действительно, из числа москвичей — более миллиона. С гостями столицы — несколько миллионов. Все это знают и понимают, но такие официальные цифры невыгодны властям. Да и зачем вообще считать, и без того ясно, что мусульман очень много и в Москве, и в России в целом. Говоря последнее, я имею в виду граждан России.

— Если в Москве так много мусульман, почему исламской культуры на улицах не видно. Чем Москва отличается от Парижского региона, где, по некоторым подсчетам, проживают до двух миллионов мусульман и улицы наводнены халяльными ресторанами?

— Очень большое влияние оказал период ­коммунизма — 70 лет! Все, что касалось религии, выжигалось каленым железом еще на самом начальном этапе становления атеистического коммунизма. Практически все татарские имамы и богословы после революции 1917 года были сосланы в Сибирь либо расстреляны. Целое поколение родилось и выросло без мусульманских ценностей. И это не только у татар, но и у всех мусульманских народов России. Конечно же, в этот сложный период для религии пострадали все традиционные конфессии России, но после развала Советского Союза православие имело значительно больше шансов быстро восстановить свои позиции, нежели ислам.

— В советское время в Москве существовала мусульманская община?

— Существовала, просто о тех временах забыли. Я сам своими глазами видел в 1980-е годы реки людей, заполнявших территорию вокруг Московской соборной мечети и подходы к ней на Курбан-байрам и Ураза-байрам.

— Исторически основой мусульманского ­сообщества в Москве были татары, сегодня же большинство верующих — иммигранты из Средней Азии и с Кавказа. Я слышал, что молодые ­татары перенимают привычки и обычаи кавказских мусульман, которые даже молятся чуть-чуть по-другому.

— Не соглашусь с тем, что подобное происходит массово. А отдельные случаи — результат стирания границ посредством массмедиа и миграции. Но с точки зрения мусульманских канонов в этом нет ничего страшного, а тем более опасного.

— Есть данные, что только 10 процентов московских мусульман посещают мечети. Можно ли назвать не посещающих мечеть «светскими мусульманами»?

— В исламе нет разделения на светское и духовное, как, например, в христианстве. В исламе нет монашества и отрешенности от повседневной жизни. А потому если человек считает себя хотя бы немного мусульманином, знает постулаты веры и религиозной практики, понимает, что Бог один, тогда он уже мусульманин и нет необходимости добавлять к этому «светский».

— Тогда что вообще значит быть мусульманином в мегаполисе?

— Это значит не потеряться в бесконечном хаосе вопросов и проблем. Это значит уметь останавливаться 5 раз в сутки, дабы с душевным спокойствием предстать пред Богом на несколько минут и к концу молитвы отсеять второстепенное от главного. Это значит находить время для семьи и духовного развития детей, давая им четкие ориентиры, правила и принципы, на которые они могут опираться, отделяя зло от добра. Это значит находить время для пятничной и праздничной молитв, хотя бы в выходные дни и отпуска. Это значит найти свое место и внести созидательный вклад в то общество, в котором живешь. Это значит не забывать в своих молитвах о предках и заботиться, совершая конкретные положительные дела, о потомках. Это значит стараться быть лучшим, используя огромный потенциал веры и безграничную Божью милость. Это значит трудиться на все сто процентов, делать все от тебя зависящее, а в том, что кажется невозможным, полагаться на Бога.

— Хорошо, а как же шариат, который зачастую противоречит государственным законам? К примеру, многоженство?

— Каноны исламского законодательства о браке исходят из того, что наиболее разумным, со­ответствующим религиозным представлениям о богобоязненности и благочестии является моно­гамный брак. Наличие второй, третьей или четвертой жены — каноническое исключение, ­которое снисходительно допускается исламским брачным правом, но обуславливается рядом возможных обстоятельств. Шариат не содержит призывов к полигамии и не считает ее обязательной. Человек, намеревающийся создать вторую семью, должен учесть все общественные нюансы, а также понимать, что женщина-мусульманка имеет опекуна, будь то отец, брат или другой близкий человек, который, если он сознательный, так просто не отдаст ее второй женой.

— Со стороны кажется, что с женой в исламе обращаются как с собственностью.

— Женщина в исламе уважаема. Кроме того, при заключении брака одним из главных условий является выплата махра (ценного свадебного подарка. — Прим. ред.), следовательно, женясь второй раз, муж должен не только обеспечить вторую семью всем необходимым, но и выплатить ценный (по его возможностям) махр. Например, в Коране упоминается махр в размере 45 кг золота. Отме­чу, что это безвозмездный дар жениха невесте, о чем также сказано в Коране. К тому же желательно, чтобы жены жили в разных квартирах, домах, — это Сунна. Причем квартиры должны быть совершенно идентичной стоимости, одинаковыми по площади и дизайну. Только в наших российских условиях могут встречаться случаи, когда две жены ютятся в однокомнатной квартире. К детям от разных жен также должно сохраняться равное отношение: например, нельзя ­одному ребенку подарить подарок, а другого оставить без ничего — необходимо равенство во внимании. У нас в России мусульманской культуры семьи обычно нет даже по отношению к одной жене, что уж говорить о двух… Муж может спокойно позволять себе гулять на стороне; не заботясь о завтрашнем дне, спокойно лежать на диване, смотря телевизор, а жена будет работать. За советский период женщину почти превратили в мужчину. Перестройка только укрепила такое положение дел, так как многие мужчины быстро сдавались перед проблемами, уходили в монастырь либо ударялись в радикализм, женщинам же приходилось все взваливать на свои хрупкие плечи. В итоге так получилось, что мужчина-мусульманин еще до конца не сформировался, что остается проблемой как мусульман, так и христиан. В арабском мире такое явление редко, так как женщины знают свои права и они защищены исламским ­законодательством. При разводе они даже в са­мом крайнем случае без материального достатка и жилья не останутся. У нас же грань между тем, чтобы иметь любовницу, и тем, чтобы иметь вторую жену, очень тонка. Люди не понимают, что значит завести вторую семью.

— С одной стороны, от мусульманского мира выступаете вы и другие либеральные священнослужители, с другой, как видится мне, Рамзан Кадыров. Мне, как немусульманину, кажется, что Кадыров высказывается радикально, к примеру, когда речь идет о ситуации с газетой «Шарли».

— Я к Рамзану Кадырову отношусь с уважением, обращая внимание на его конкретные дела. В нашем обществе, как и в мире в целом, очень мало политиков, которые по-настоящему заботятся о народе, простых людях. Он, на мой взгляд, относится именно к этому меньшинству сильных лидеров.

— Кадыров во многих мировых проблемах ­обвиняет США. Почему? Насколько полезно ­винить во всем внешнюю силу?

— Афганистан, Ирак, Ливия, Сирия… Список можно продолжить. Разжигание внутренних противоречий и военное вмешательство. Разве кто-то может сомневаться в том, что за всеми этими реками крови, миллионами беженцев и полной разрухой, являющейся благоприятной почвой для гражданских войн, насилия и радикализма, стоят США и Великобритания?!

— Около недели назад стало известно, что российский актер Вадим Дорофеев уехал воевать за ИГИЛ. Я читал, что вы пытались отговорить Дорофеева уходить в ИГИЛ.

— Я с ним не был знаком лично. Услышал об этом человеке примерно месяца два назад, когда один из наших прихожан рассказал, как его знакомый попал под влияние людей, вербующих в Сирию; рассказал о том, что парень уже на границе с Сирией и многочисленные доказательст­ва и старания переубедить его никак не помогли. Он просил у меня каких-то дополнительных ар­гументов, дабы спасти парня. Я ответил, что ­если он уже дошел до такой степени анализа ­происходящего, то есть разрушительные вирусы трансформировали его мозг таким образом, что он увидел перспективы собственной жизни в войне, то на данной стадии чем-либо помочь ему невозможно. Также из разговора я понял, что парень уже давно жил в долг, нигде не работал, а потому сделал для себя вывод: такое отношение к собственной жизни стало для него выходом из финансового — и не только — тупика, в котором он оказался.

Александра

19 лет, студентка РАНХиГС

Мой дедушка был священником, принявшим монашеский сан, а мои родители — уже очень светскими православными. Конечно, меня крестили в детстве, как положено, несколько раз водили в церковь. А в 11-м классе я познакомилась с молодым человеком старше меня — одновременно успешным бизнесменом и глубоко верующим. Для меня это стало шоком: в моем сознании религия и мирская жизнь были разграничены. Мы разговаривали, я рассказывала про православие, а он — про ислам. И я видела, что того, с чем я не была согласна в православии, в исламе как раз не было.

В исламе нет обрядности и нет атрибутики — условно, не нужно носить крестик. Ислам лишен национальной составляющей. Если католик придет на службу в православную церковь, он мало что поймет — в том числе его ли это вообще ре­лигия. А если я зайду в мечеть в Египте, Турции, Саудовской Аравии, то пойму все. В исламе нет посредничества. В христианстве ты молишься святым, чтобы они передали твои молитвы, — для меня это всегда было загадкой. Если ты веришь в Бога, если ты признаешь, что есть Бог, который над тобой стоит, почему ты не можешь молиться именно ему? У меня недавно родилась сестренка, ее назвали Матроной. Я говорю: «Почему Матроной?» Мама отвечает: «Я молилась, когда была беременная, святой Матроне». «А в чем проблема молиться Богу?» — «Так быстрее доходит». — «С чего ты взяла? Откуда информация, что так быстрее доходит? Это можно как-то измерить?» На мой взгляд, это какое-то язычество! Меня ­крестили в честь Александры Федоровны, последней императрицы. И я не уверена, что она была в чем-то лучше меня: да, она была убита большевиками, но не за православную веру, а просто потому, что она была из монаршей семьи. Может быть, она действительно была прекрасной женщиной, светлой, чистой, но чем она лучше других, погибавших от рук большевиков за веру и оставшихся неизвестными? Вещи, которые привнес в религию человек, мне непонятны, я не готова им следовать, и поэтому я не могла быть православной. И при этом мне кажется абсолютно понятной концепция Бога в исламе: Бог один, он не был рожден, он посылал на землю пророков.

Я приняла ислам, и вскоре после этого мы c молодым человеком поженились. Конечно, мое обращение связано с ним — он открыл мне ислам, но даже если мы разведемся, вера никуда не уйдет.

Специальных мест для намаза в Москве нет, и это печально. Если молитва вот-вот начнется, я ищу какой-нибудь халяльный магазинчик и спрашиваю: «Можно ли у вас в подсобке сделать ­намаз?» На рынке легко найти дяденьку-узбека в тюбетейке и попроситься сделать намаз за прилавком. В кафе «Урюк» или «Чайхоне №1», какими бы светскими они ни были, люди часто молятся. На «Лубянке» в «Наутилусе» есть магазин мусульманской одежды Irada, там всегда позволяют сделать намаз или просто зайти в любой торговый центр и помолиться в примерочной. К тому же сейчас есть приложения в телефоне для мусульман: одно подсказывает время намаза, другое ­указывает направление.

К учебе ислам меня еще больше подстегивает: хочется бороться со стереотипами, что мусульманки безграмотные и не работают, а только сидят дома и нянчат детей. У нас в семье наоборот — муж меня поддразнивает: «Бросишь учебу — перестану тебя уважать. Ты должна ходить на все пары». Я как-то не сдала математику с первого раза, огорчилась ужасно и начала про себя бормотать: «Блин, еще и муж расстроится». Это услышал мой преподаватель и спрашивает: «Он что, вас бьет?!» Я такая: «Что? Господи, нет!» И воображаю себе: «Неужели они в самом деле считают, что, если я мусульманка, значит, меня избивают дома? Какой кошмар!» При этом учебу я, честно говоря, воспринимаю не как вложение в будущую профессию, а скорее как способ содержать мой брак в должном виде, быть интеллектуально подпитанной. Мой муж — очень образованный человек, и не хочется быть дурочкой, которая только и может что спросить: «Что тебе приготовить на обед?» Я даже думаю, что идея многоженства меня не смущает: наоборот, мне нужно личное пространство, мне нужно, чтобы мне было о чем поговорить с мужем. Когда вы общаетесь каждый день, вы можете уже все рассказать или все обсудить. Мне нужны дни, когда я могу просто сидеть, читать и смотреть документальные фильмы.

Якуб

бизнесмен, 31 год

Мама ходила по квартире и звала меня. Но я не мог прервать молитву. Она зашла в комнату, увидела меня стоящим на коврике для намаза и молча закрыла дверь. Подойдя к моей жене, она спросила: «Что он там делает? Надеюсь, йогой занимается?» — «На самом деле он принял ислам», — ответила супруга. Скрывать мою новую религию от родителей получилось недолго. Мама была в шоке.

«Зачем ты сделал это?»

Я отвечал на этот вопрос так часто, что не уверен, совпадает ли моя позиция сегодня с моей ­позицией несколько лет назад. Это долгий путь. Ислам принимают не только после душевных ­потрясений или депрессии. Иногда ислам — это естественное решение для думающих людей, которые ищут живого общения с Богом.

Однажды я ехал в машине в Оптину пустынь. Мы искали старца Илия, одного из самых мудрых православных духовников. Я хотел порвать с праздной жизнью молодого обеспеченного москвича — травка, ночные клубы, дни, которые невозможно отличить друг от друга. Мне это надоело. Всегда ощущая присутствие Бога, я хотел облечь свои чувства в религиозную оболочку. Супруга была православной, и я собирался креститься. Я неплохо знал Библию, но несколько вопросов не давали мне покоя. Я не был уверен, что мой выбор правильный.

Отец Илий должен был помочь мне. Но его не оказалась на месте, и со мной согласился по­говорить батюшка, его заместитель. В середине диалога я хотел уйти — пожилой, неприметный брюнет не смотрел мне в глаза, разговаривал шаблонными фразами. Я же ждал интимной связи с этим человеком, ведь через него в меня должен снизойти Святой Дух. Он должен был попытаться понять меня, заглянуть мне в душу, а не устало повторять избитые клише.

Я ехал в Оптину пустынь с огромными надеждами, а возвращался разочарованным. Сомнений стало больше.

Я начал читать про ислам. Неожиданно я обнаружил форму обращения к Творцу, которая ­отвечала на все мои вопросы, не требовала посредников и не ограничивалась ежеминутными просьбами о помощи.

Моя супруга приняла ислам спустя год после меня. Я прекрасно знаю, что для нее это не было процессом духовного выбора. И хотя она, прочитав Коран, признала его Божественным откровением, все равно в первую очередь это был вопрос сохранения семьи. И я ее понимаю. Она выходила замуж за одного человека, а однажды проснулась рядом с другим. Раньше вопрос религии в нашей семье вообще не поднимался. Внезапно он стал центральным. Конечно, это была конфликтная ситуация. Только спустя несколько лет выбор ­супруги стал осознанным.

Неофиты всегда в первые месяцы агрессивны в рвении навязать окружающим свое мировоз­зрение. Я в этом смысле от других не отличался. Отрицая все, что не имеет отношение к исламу, я говорил только о нем и исключительно с точки зрения непоколебимой истинности своей позиции. Поскольку я еще был подкован в христианстве, то моментально стал невыносим. Сейчас я понимаю, что никто не обязан идти моим путем. Но, чтобы это осознать, мне потребовалось время.

Ислам — это религия, которая ставит тебя в жесткие рамки. Ограничения в еде, развлечениях. Для выбравших религию добровольно это основа духовного пути. Но если ислам не является порывом, ограничения узурпируют твою свободу. Современное христианство тебя ни к чему не обязывает в быту, ислам — требует. Это мощный контраст.

Мы не роботы, запрограммированные на повторение ограниченного набора ритуалов, хотя телевидение зачастую рисует именно такую картину. Я могу не посетить проповедь во время пятничного намаза, потому что идеи имама мне кажутся слишком материалистичными. Или потому что мечети переполнены настолько, что сотни людей вынуждены молиться под снегом, который за несколько секунд превращает коврик в сугроб.

Но я смотрю на весь мир сквозь фильтр ислама. Это сложно объяснить. Недавно я совершил хадж и отправился в Мекку. Я стоял в окрестностях горы Арафат, с которой свою последнюю проповедь произносил Мухаммед, да благословит его Аллах и приветствует. Вокруг собрались палом­ники-мусульмане со всего света — там были все оттенки черной, белой и желтой расы. Со мной творилось что-то невероятное. Это была эмоциональная вспышка, очень яркое переживание. Я будто почувствовал присутствие Всевышнего, словно он всюду и его можно вдохнуть.

Муслима Кобулова (Анна)

36 лет, редактор

Религия меня интересовала всегда: даже маленькой я понимала, что мы в этом мире не случайно. Когда мне было лет четырнадцать, в 1992 году, в Москве появились заезжие проповедники, американские протестантские церкви раздавали книги, и маме на работе тоже дали Библию. Я прочла и сразу поверила: да, так оно все и есть. Мне понравилось, что можно в любой момент обратиться к Всевышнему и что он меня услышит. Я считала себя христианкой, несмотря на то что меня никто не крестил, а в церковь я заходить побаивалась — люди там часто неприветливые. Когда мне было 20 лет, заболела мама, и, как часто бывает в таких случаях, я обратилась к религии. Покупала литературу по религиоведению, узнала про ислам, и меня к нему потянуло сразу. Правда, книги достать было сложно, интернета не было, и все забылось, и только спустя лет семь я возобновила религиозные поиски уже осознанно.

В исламе меня привлекла четкость, строгость, логичность, простота. Моральная основа одинаковая во всех религиях: делай добро людям, помогай, уважай родителей, старших, не лги, не завидуй. Но богословская основа, то, как люди описывают Создателя, в христианстве очень запутанная. Один Бог, но в трех лицах, потом вроде бы стал человеком, пришел на землю для искупления человеческих грехов — такие качества явно не могли быть присущи всемогущему Создателю. Скорее это свойство какого-то языческого божества: так в Древней Греции верили, что Зевс приходил на землю, от него женщины рожали героев (как Геракла, например), которые совершали подвиги и уходили обратно на небеса. Меня стало отталкивать, когда говорили: «Верь и не сомневайся, просто потому что так написано, так положено». А если кто-то попросит объяснить? В исламе я нашла разумные основания: почему мы верим, что Господь един, почему — что он всемогущ. И в 2009 году я приняла ислам.

Родители мои к этому отнеслись лучше, чем у многих: некоторых моих знакомых родители буквально выгоняли из дома. Конечно, мама переживала: «А вдруг тебя украдут в гарем? Завербуют людей взрывать?» Боялись, что из-за платка националисты побьют, что в Москве трудно найти работу в хиджабе. Но жизнь шла, и ничем плохим я заниматься не стала. Мама через год умерла, она уже была совсем нездорова, и мои подруги-мусульманки, с которыми я познакомилась в интернете, меня поддерживали, помогали. Как-то так получилось, что только в исламе я нашла близких подруг, и вообще благодаря исламу у меня в жизни появилось много хорошего, чего до этого не было.

Я работаю на женском сайте «Ан-Ниса». Я редактор, переводчик, сама пишу статьи. Также ­являюсь одним из администраторов группы в «ВКонтакте», мне пишут девушки, которые только приняли ислам, спрашивают, как теперь вести себя с родственниками или в офисе. Работаю удаленно, из дома выхожу только по делам, в центр почти не выезжаю: тяжело ездить в метро. Зато не приходится решать проблемы, связанные с ношением хиджаба, с совершением намазов. Ведь в Москве не всякий начальник будет смотреть лояльно на то, что сотрудник два-три раза в день должен на пять минут уйти — помолиться. При этом люди, которые каждый час ходят на перекур, почему-то никого не смущают.

Мусульмане в России в советское время были оторваны от традиционного уклада жизни. По правилам женихов и невест ищут родители, а молодые люди исполняют пассивную роль, их зачастую ставят перед фактом: это твой жених, это твоя невеста. Новообращенным девушкам при­ходится решать этот вопрос самим, и это трудно. Все вопросы, которыми должны заниматься старшие родственники, — идти знакомиться с женихом, узнавать его намерения, проверять, насколько он серьезен, — остается решать нам самим. Девушкам приходится выступать в роли кастинг-директора — буквально допрашивать малознакомого человека, а ведь с этим не каждая справится. Бывает так, что женщина к 25 годам уже несколько раз была замужем: непорядочный человек встретился, бросил, изменял, плохо с ней обращался — все потому, что она постеснялась его расспросить и навести справки у его знакомых или просто поддалась чувствам. И неудивительно: выступать в такой ситуации в роли хладнокровного иссле­дователя неловко и неприятно.

Виктор

25 лет, студент МГПУ

Я был одиночкой. Жил в городке недалеко от Японии — обычная школа, небогатая семья, ­непримечательное детство. Все как у сверстников. Вот только их увлечения мне казались примитивными. Играть в футбол — это тупо. Я предпочитал больше читать и меньше гулять. Мне было комфортно в одиночестве. Я не был религиозным и не помню, задумывался ли я тогда о Боге.

В шестнадцать лет я уехал в Москву. Хотел поступить в колледж или техникум. Наивный. По финансовым причинам это оказалось невозможно. Расстроился страшно. Словами не передать. Спустя несколько недель я стоял около соборной мечети на «Проспекте Мира» — ее еще тогда не снесли. Красивая была. Ко мне подошел дагестанец и попросил телефон позвонить. Я дал, а он развернулся и пошел в сторону мечети. Больше я его не видел. Я постоял полчаса и тоже пошел в мечеть. Разговорился с охранником, потом еще с кем-то. Книжек купил. Через три дня я произнес шахаду и стал мусульманином. Это была любовь с первого взгляда.

Вообще, влюблен я был лишь однажды. За год до этого. Но я разочаровался. Девушка оказалась слишком меркантильной. Хотела богатого парня с машиной. Откуда у меня могла быть машина в пятнадцать?

Я не знаю, почему так быстро принял ислам. Понимаю, что это странно. Но мне просто очень понравилось. В мечети все контрастировало с российской реальностью нулевых. Мне тогда хотелось другого общества. Без материализма. Общества, которое не оценивает людей по социальным критериям и не зациклено на личной выгоде. Моя старая система координат меня совершенно не устраивала. Кого она вообще может устраивать?

Маме сообщил между делом. Во время телефонного звонка. Она поняла. Просила только не связываться с плохими людьми. Старший брат отнесся скорее отрицательно. Он программист и атеист. Но меня это не задело. Меня почти ничего не задевает.

Я вернулся в родной город и поступил там в колледж. Старые друзья были немного в шоке, но мы никогда не были особенно близки. Зато я начал обрастать новыми связями. По пятницам мы снимали зал в советском Доме культуры, чтобы делать намаз. Там был имам, выходец из Таджикистана. Очень хороший и добрый. Побольше бы таких. Самым важным человеком в моей жизни стал друг-чеченец, активно с ним контачил. Появились еще знакомые. Это было очень хорошее чувство. Я обрел душевное умиротворение.

Сейчас я учусь в Москве на политолога. Я вхожу в одно из исламских политических движений, которое не хотел бы называть. Мы воспринимаем ислам не так, как остальные. Для многих мусульман в России просто это еще одна религия. Они просто соблюдают обряды. Но ислам — это не только религия, но еще и политическое, экономическое и социальное учение. Я понимаю ислам интеллектуально. Исламская идея мироустройства находится в оппозиции остальному миру. Мы считаем, что капитализм и индивидуализм губительны для людей. Поэтому Запад — наш враг номер один до Судного дня. Западная идеология на корню разрушает наши ценности и противоречит ­основам нашего общества. Мы сделаем все, чтобы ее демонтировать. Но не насильственно, а идейно и интеллектуально. Мы должны показать альтернативу. Но для этого мусульмане должны стать теми, кем были во времена пророка Мухаммеда, да благословит его Аллах и приветствует.

Это не значит, что вся западная цивилизация мне не нравится. В прошлом году посмотрел сериал «Настоящий детектив». Классный неонуар, интеллектуальный. Еще бы некоторые сцены ­оттуда убрать нехорошие. Раньше много играл в стратегию Command & Conquer: Generals. Там была ближневосточная Глобальная армия освобождения, к которой я испытывал эмоциональную привязанность. Но у них методы были слишком негуманные, террористические. Поэтому я в основном за Китай играл. У них самое крутое вооружение. Еще мне нравится французский философ Жан Бодрийяр, его концепция симулякров мне очень близка.

Жену хотелось бы, конечно. Были разные предложения от девушек. Но нормы ислама они не приветствуют. Соответственно, до свиданья. Сейчас в университете есть одна, которой я нравлюсь. Она все про меня понимает. Но нельзя думать только о том, чего хочешь. Пока я не способен ей обеспечить материального достатка, к которому москвички привыкли. А значит, и говорить не о чем. Но она могла бы принять ислам. Я сто пудов буду искать мусульманку.

Моя мечта — прыгнуть с парашюта с трех ­километров. Почти из стратосферы! Только это дорого. Не знаю, почему мне это нравится. Сво­бода, наверное.

Малика (Елена)

30 лет, переводчик

Мы с мужем учились на филологическом факультете МГУ, затем в киношколе в Ницце во Франции, он на звукорежиссера, а я на режиссера, потом вернулись в Россию — и через какое-то время приняли ислам.

Я была крещена в детстве, но никогда не придавала этому значения. Как и многие дети 90-х, я выросла с ощущением, что все относительно. Мои родители умудрились меня с раннего воз­раста убедить, что чудес не бывает. Грубо говоря, нет ничего, за что мне можно было бы умереть, и нет высшей ценности, ради которой я могла бы жить. А я хотела, чтобы она была: читала фэнтези, писала стихи, снимала кино про метафизические идеалы. Во Франции я общалась с кучей ровесников, инфантильных девушек и еще более инфантильных юношей и видела, что они ни во что не верят. Я была разочарована. Не то чтобы я плакала ночами — я была оптимистичной девушкой, скорее было подспудное ощущение.

Как человек современной культуры я прежде всего обратилась к искусству — думала найти смысл жизни в том, чтобы снимать кино. Но искусство сводится только к обмену мнениями, оно не дает ясных жизненных ориентиров. Люди часто понимают духовный поиск как нечто, что не должно прекращаться — то есть человек находится в духовном поиске, и это круто. Есть еще термин, актуальный для России, — «богоискательство». А ведь духовный поиск должен быть закончен! Должен найтись ответ на вопрос, зачем мы тут, а этот вопрос напрямую связан со следующим: «Не создал ли нас кто-то?» И эти два вопроса — главный шаг от атеизма к вере. 

В христианстве я не задержалась — честно говоря, Символ веры, идеи Троицы и богочеловека мне казались абсурдными: слишком много допущений, слишком много нелепостей. Диалог между мусульманином и христианином в какой-то момент доходит до точки, когда тебе отвечают: «Тут надо просто верить». А зачем нам тогда дан разум? У нас с мужем был друг-мусульманин, мы в какой-то момент стали задавать ему вопросы, и он очень логично на них отвечал. Я поразилась, что на все есть рациональные ответы: что Бог один, что у него нет образа, что он вовсе не подобен человеку, что есть пророки и посланники, которые доносят от Всевышнего, как мы должны жить. Кроме того, я занималась текстологией на филфаке — и для меня важнейшим критерием стало то, что Коран не искажен и насколько точны дошедшие до нас слова Пророка, да благословит его Аллах и да приветствует. В самом Коране нет ни одного искажен­ного слова, в хадисах все разночтения зафикси­рованы, есть система доверия к источникам. Мы не можем нормально издать то, что писали поэты двести лет назад, а тут в точности передан текст более чем 1400-летней давности! Я искала не полуответ, которым можно удовлетвориться, не религию для самоуспокоения, а истину — и нашла ее.

В какой-то момент солнечным днем, сидя на террасе дома, я поняла, что мне надо принять ислам, — и стала соблюдающей мусульманкой. При этом жизнь радикально менять не пришлось. Если бы я была телеведущей на Первом канале, пришлось бы уволиться: вряд ли женщину в хиджабе пустят вести новости в прайм-тайм. А так я стала переводить с английского и работать редактором. И мне очень повезло, что мы приняли ислам вместе с мужем, иначе мне бы пришлось объявить о своем решении и ждать, пока он не обратится, или же разводиться: мусульманка по шариату может быть замужем только за мусульманином. Смысл в этом простой: в традиционной семье женщина мужа слушается, выполняет все его просьбы и старается следовать за ним. Поэтому если супруг у мусульманки не мусульманин, в какой-то момент наверняка его требования разойдутся с требованиями шариата. И для того чтобы не ставить женщину в положение, когда ей приходится выбирать между мужем или верой, и существует это правило.

Хиджаб я надела легко, хотя у многих этот процесс занимает месяцы, а то и годы. Но хиджаб — это важно, он бережет тебя от греха и создает стену между тобой и другими мужчинами. Многие женщины говорят: «Я всегда скромно одевалась, не носила мини-юбки и декольте, а на все остальное мужчины и не смотрят. На­оборот, я надену хиджаб — и все на меня начнут пялиться». Да, никого не соблазнит твоя лодыжка или твоя шея, но ведь это естественно для муж­чины — видеть волосы и шею женщины и желать ее. Если этого не происходит, если тело женщины перестает быть тайной и мужчина не реагирует на него, это признак болезни общества. Понятно, что, оттого что я надену хиджаб, постер с женщиной в бикини с улицы не снимут, и мой мужчина будет знать, как она выглядит. Но я сделаю что-то для того, чтобы общество стало нормальным.

Москва не приспособлена для намаза. А для чего в принципе она приспособлена? Про недостаток мечетей знают все. Старшее поколение запугано образом мусульман, который создают СМИ. Когда я рассказала о своем обращении ­родителям, мы почти не общались первое время, и полностью отношения не восстановлены до сих пор. Да, я могу понять, что люди пугаются, но это не перестает быть нарушением моего права. Оттого что кто-то боится, я не могу уважать их право бояться — понимаете? У нас опасно ходить по улице в джильбабе, это такое покрывало, полностью скрывающее фигуру, я в нем выгляжу как матрешка, и это прекрасно. Я подбадриваю сестер-мусульманок, что такая одежда — это не страшно, если она светлого цвета, серенькая, синенькая, на тебя будут смотреть как на иностранку из Марокко, носите, сестры, эти прекрасные свободные одежды светлого цвета в Москве. Но у окружающих все равно нет нормального отношения. А вообще-то, мы часть современного мира, так ходит очень много женщин. Или вот мне писала новообращенная из Великого Нов­города: она себя чувствует, как будто она одна на целый город. Вы представляете, какое количество агрессии выливается на девушек, которые впервые показывают миру, что есть такая вещь, как ислам? Мы еще по крайней мере не первые в Москве. И не последние.

Почему Коран священен

Если в христианстве божественной единицей на земле является Иисус, в исламе на землю в буквальном смысле ниспослан Коран — книга-­артефакт на арабском языке. Главный спор ранней истории — бого­словы уверяли, что Коран является извечным, позже принявшим ­физи­ческую форму книги, более светская часть общества считала, что он был сотворен. На какое-то время вопрос стал чем-то вроде ­сегодняшнего Крыма: духовные авторитеты должны были публично ­подтвердить свое мнение в этом споре.

Коран как сериал

Главы Корана называются сурами, отдельные стихи в главах — аятами (буквально «аят» — «знак»). Еще существует деление на 30 джузов, частей одинаковой длины, чтобы было удобнее читать весь текст в течение одного лунного месяца. Традиция такого деления появилась в допечатную эпоху, когда приобрести себе рукопись было практически невозможно, поэтому Коран в мечетях часто �